Вестник МГУ. Серия 8. История. 2025. № 3

Цель работы — определить происхождение и эволюцию «героической» трактовки поведения князей во время штурма Владимира войском Батыя в феврале 1238 г. и оценить ее достоверность. Предмет исследования — рассказы о нашествии Батыя, дошедшие в составе русских летописей второй половины XIII — XVI в., а также произведения ранней отечественной историографии второй половины XVIII в. В результате анализа текстов установлено, что в ранних летописных памятниках князья не изображались героями сопротивления завоевателям. Утвердившаяся в историографии «героическая» трактовка поведения князей стала результатом более позднего переосмысления рассказа Лаврентьевской летописи, в которой также не шла речь об активной борьбе князей с татарами. Попытки придать их поступкам героический характер стали предприниматься начиная с первой трети XV в., что нашло наиболее яркое выражение в рассказе Софийской первой летописи. На каждом следующем этапе переосмысления этого события владимирским князьям приписывались все более воинственные по отношению к завоевателям намерения. В рамках более поздних летописных сводов, вплоть до Никоновской летописи первой трети XVI в., такой подход книжников стал преобладающим. Трактовка Никоновской летописи с незначительными уточнениями перешла в раннюю отечественную историографию — труды В.Н. Татищева, М.М. Щербатова, Екатерины II, И.М. Стриттера и др. Особняком в этом смысле стоит «История» М.М. Щербатова, который, разделяя «героическую» трактовку поведения князей, тем не менее, критиковал их за «дух неумеренной набожности», который, по его мнению, стал одной из причин отказа от «защищения Отечества», а, следовательно, и поражения. Впрочем, эта точка зрения историографа не получила развития у следующих поколений историков: Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев и другие классики историографии XIX в. продолжили трактовать события, связанные с осадой Владимира, в духе позиции, закрепившейся в Никоновской летописи.

Алфавитный оракул — это собрание из 24 прорицаний, расположенных наподобие акростиха по алфавитному принципу. Алфавитные оракулы сохранились только в эпиграфическом материале и датируются II — началом III в. н.э. Одиннадцать надписей происходят из южных областей Малой Азии и лишь одна — с Кипра. Изучение этой надписи прошло несколько этапов, и самым неожиданным образом текст, обнаруженный в виде 13 фрагментов, был в итоге полностью восстановлен. Осколки мраморной плиты с надписью были найдены в 1930–1931 гг. Шведской Кипрской экспедицией возле города Солы в местечке Холадес во дворе храма B (храм Афродиты). В 1937 г. Э. Экман идентифицировал эту надпись как гимн Афродите. В 1939 г. Г. Бьёрк доказал, что надпись представляла собой алфавитный оракул, и его вывод в том же году опубликовал Л. Робер, тогда как сама статья Бьёрка вышла в свет только в 1956 г. В 1963 г. при раскопках храма Аполлона в Гиераполе во Фригии был обнаружен блок с алфавитным оракулом, написанным не ямбическим триметром, как все известные образцы, а гекзаметром. Издавая текст этой надписи, Дж. Пульезе Каррателли обратил внимание на многочисленные смысловые совпадения с оракулом из Сол. В 1988 г. К. Бриш и Р. Одо опубликовали алфавитный оракул, найденный Бришем в 1972 г. на территории Тимбриад в Писидии. Текст этого оракула, отличавшийся от остальных ямбических оракулов, совпал со всеми фрагментами из Сол. Это позволило полностью восстановить текст кипрского оракула. Однако изучение оракула из Сол в сравнении с другими алфавитными оракулами в работах по Малой Азии «оторвало» его от Кипра и кипрских исследований. Так, в 2012 г. Й. Папантониу, ссылаясь на К. Хаджииоанну, называет его гимном Афродите. Целью данной статьи было не только рассмотреть все перипетии научной судьбы оракула из Сол, но вернуть его в русло исследований религии Кипра.

Разработанная богословами и правоведами еще в эпоху раннего Средневековья теория справедливой войны опиралась на три взаимосвязанных компонента: справедливую причину, легитимную власть и стремление к миру как конечной цели. Эта концепция позволяла рассматривать войну даже между христианами как допустимый инструмент восстановления общественного порядка и нарушенной законности. Несмотря на формальное равенство трех необходимых условий, определяющим фактором оставалась легитимность власти. Независимо от справедливости причин и благородства целей христианская доктрина категорически запрещала любое частное кровопролитие как средство разрешения конфликтов. Среди средневековых богословов, обращавшихся к проблеме войны в христианском мире, особое место занимает английский реформатор церкви Джон Уиклиф. В своей критике военных действий он проводил четкое разграничение между ветхозаветной и новозаветной традициями, строя аргументацию против войны исключительно на текстах Нового Завета. Раскрывая греховную сущность войн, которые оправдывались защитой законов, Уиклиф называл возмездие за нанесенную обиду проявлением злобы, а возвращение отнятого имущества — корыстью. Помимо теоретических рассуждений о неких абстрактных войнах, он также обращался к конкретным историческим событиям, например к войне английских королей за французскую корону. Уиклиф утверждал, что хороший государь должен заботиться исключительно о своих подданных, а не стремиться к завоеванию чужих земель. Радикальное неприятие Уиклифом насилия и кровопролития непосредственно связано с ключевой темой его философской доктрины — представлением о природе власти. Утверждая божественное происхождение любой земной власти, Уиклиф связывал ее легитимность с божественной благодатью, для сохранения которой правителю надлежало беспрекословно повиноваться Всевышнему. Это подразумевало необходимость соблюдения евангельских заповедей — любви к врагам и прощения причиненного ими зла. Из данной теологической концепции следовал важный политический вывод: объявление войны означало для законного государя утрату божественной благодати и, как следствие, легитимности власти. В таком случае подданные освобождались от обязанности повиноваться приказам монарха, связанным с насилием.

Предметом исследования является пребывание на территории Смоленской губернии военнопленных турецкой армии в годы Крымской войны (1853–1856 гг.). Данный исторический эпизод изучается в фокусе реализации российского законодательства о военнопленных и использования местных ресурсов и административных практик для их материального обеспечения. Положения и выводы в основном базируются на сравнительном анализе российского законодательства в отношении военнопленных и делопроизводственной документации административных институтов Смоленской губернии, занимавшихся делами военнопленных. Впервые в исследованиях о военнопленных в центре внимания автора не внешнеполитические аспекты или статус иностранца на территории России, а материальное обеспечение военнопленных и их отношения с местным населением в аспекте их повседневных контактов. Обеспечение военнопленных осуществлялось одновременно с организацией Смоленского государственного подвижного ополчения, что ухудшало общую экономическую ситуацию в одной из внутренних губерний России накануне отмены крепостного права. Военнопленные турецкой армии были размещены лишь в двух городах Смоленской губернии (в Смоленске и в Рославле). Автор приходит, тем не менее, к выводам, что опыт пребывания военнопленных в отдельной губернии России выявлял недостатки режима военного плена на территории всей страны; что режим военного плена, включавший нормы военного и уголовно-исправительного законодательства, вместе с тем зиждился на признании принципа гуманизма в отношениях к пленным. Проблемы материального обеспечения военнопленных в целом отражали финансовые отношения между центральными и местными органами государственной власти в России в середине XIX в., а также механизм использования натуральных повинностей для решения местных и государственных задач. Финансовые отношения, осложненные условиями военного времени, предопределили обеспечение военнопленных за счет местных ресурсов. Материальные условия жизни военнопленных были причинами ряда бытовых конфликтов между пленными турецкой армии и жителями Смоленщины, хотя в целом эти отношения имели вполне миролюбивый характер.

Становление высшего женского образования в Российской империи происходило поэтапно. Первым шагом в этом направлении было разрешение женщинам посещать некоторые университетские лекции на рубеже 1850–1860-х гг., но вопрос о систематическом образовании в это время даже не поднимался. Не в последнюю очередь — по причине несоответствия программы женских средних образовательных учреждений требовавшемуся уровню знаний для студентов первых курсов университетов. Второй немаловажной причиной медленного внедрения высшего женского образования была незаинтересованность в нем правительства. Однако первый женский вуз — открывшиеся в 1872 г. Курсы ученых акушерок при Медико-хирургической академии (с 1876 г. Женские врачебные курсы) — имел именно государственный характер. Заслуга в этом принадлежала военному министру Д.А. Милютину, не только принявшему курсы в свое ведомство, но и, в обход бюрократических правил, добившемуся расширения их программы. В статье рассмотрены попытки организации высших женских учебных заведений как обществом, так и правительством, подчеркиваются, с одной стороны, сложности, с которыми сталкивалась общественная инициатива при организации курсов, а с другой — двойственное положение государственных структур, вынужденных вводить высшее женское образование вопреки тенденциям общей правительственной политики. Немало усилий было приложено организаторами Женских врачебных курсов и к тому, чтобы максимально дистанцировать их от студенческого движения, доказать лояльность слушательниц, их приверженность исключительно занятиям учебой. Следующим шагом должно было стать создание отдельной системы женского высшего образования, но ни одно ведомство не взяло на себя решение этой трудной задачи. Отказалось от курсов и Военное министерство, где после отставки Д.А. Милютина (1881) начались реформы, сделавшие «несообразным» существование в его структуре женского образовательного учреждения. В результате, несмотря на всеобщее признание приносимой курсами пользы, они просуществовали всего 15 лет и были закрыты в 1887 г.

Вопросы реализации законодательства о социальном обеспечении промышленных рабочих, пострадавших в результате несчастных случаев на Юге России, практически не рассматривались исследователями. На основании опубликованных изданий Съездов горнопромышленников Юга России, дореволюционной периодики, материалов Государственного архива ДНР автором определены категории предприятий, участвовавших в процессе предоставления социальной помощи населению Юга России, выявлены несчастные случаи, произошедшие на производстве. Определены меры по оказанию помощи пострадавшим и их семьям. Приведены примеры рассмотрения заявлений о выплатах пособий пострадавшим в результате несчастных случаев на заседаниях ХХХVIII, ХХХIХ, ХL Съездов горнопромышленников Юга России, состоявшихся в 1913, 1914 и 1915 гг. С 1903 г. Съезд горнопромышленников Юга России принимал активное участие в создании специального фонда для оказания помощи рабочим, пострадавшим в результате массовых несчастных случаев. Фонд был создан из средств, поступавших от уплаты специального налога всеми предприятиями, добывавшими каменный уголь и антрацит. На основании собранных потерпевшими и предприятиями документов назначались выплаты пенсий пострадавшим. Все споры и недоразумения разбирались в Совете Съезда совместно с заинтересованными лицами. С марта 1907 г. при статистическом бюро Совета Съезда была организована регистрация всех инвалидов Донецкого бассейна путем создания личных карточек всех горных и горнозаводских рабочих Юга России, пострадавших после 1 января 1904 г., т.е. после вступления в силу закона от 2 июня 1903 г. о страховании рабочих. Рабочие с заболеваниями дыхательной системы наблюдались в санатории. Также из капитала, выделенного ХХIХ Съездом, осуществлялись выплаты пенсий и пособий раненым и семьям убитых во время Русско-японской войны. Многочисленные протоколы, составленные полицейскими урядниками, и медицинские свидетельства о несчастных случаях с рабочими, произошедших на шахтах «Берестовка», «Амур», «Итальянака», «София» в период с 1911 по 1916 г., подтверждают попытки назначения пенсий пострадавшим рабочим и их семьям.

Деятельность советских военных авиационных инженеров в Испании во время гражданской войны в этой стране в 1936–1939 гг., в отличие от деятельности летного состава, впервые становится предметом исследования как в отечественной, так и в зарубежной историографии. Изучив большое количество архивных документов, специальную и мемуарную литературу, автор установил, что некоторые советские специалисты были не просто советниками, а стояли во главе инженерно-авиационной службы республиканских Военно-воздушных сил в целом и ВВС фронтов. Это редкий в военной истории случай, показывающий высокий профессиональный уровень направленных в Испанию советских авиационных инженеров. Советские специалисты возглавляли инженерно-авиационную службу республиканских ВВС в течение почти двух лет. Так сложилось, во-первых, потому, что с октября 1936 г. и до конца войны именно советские самолеты составляли основу авиапарка ВВС республики. А во-вторых, среди немногих кадровых офицеров ВВС Испании, оставшихся на стороне законного правительства, не нашлось специалистов должного уровня, чтобы самостоятельно организовать технически грамотную эксплуатацию и ремонт поступающих из СССР самолетов. Автором выявлены четыре таких советских советника по инженерно-авиационной службе ВВС. Еще двое руководили службой на Восточном (Арагонском) фронте. В статье описаны объективные трудности, стоявшие перед советскими авиаинженерами в деле организации службы в другой стране, показаны разнообразие и объем их работы в Испании. Советским авиаинженерам приходилось обучать испанский инженерно-технический состав, организовывать стационарные и подвижные ремонтные авиамастерские, доводить до боеготового состояния самолеты, которые ряд стран продавали республиканскому правительству без оружия и специального оборудования. Раскрыт их вклад в создание и поддержание на высоком уровне боеспособных Военно-воздушных сил республиканской Испании. Особое внимание уделено оценке работы советских старших советников по инженерно-авиационной службе со стороны начальника испанских ВВС и советского военно-политического руководства.

Вводимое в научный обиход понятие «молодежный музей» призвано преодолеть формальные ограничения существующих дефиниций «детского», «школьного», «студенческого», «вузовского» музеев и синтетически актуализировать важнейшие функциональные аспекты современной музейной деятельности. Диахроническая реконструкция функциональной системы современного молодежного музея позволяет говорить о том, что содержательно-коммуникативный комплекс, связываемый с этим понятием, является неотъемлемой частью музейной культуры. Истоки музейной деятельности вузов авторы относят к естественно-научным музеям эпохи Просвещения — первым таковым можно считать Музей Эшмола (Ашмола) при Оксфордском университете. Российские учебные заведения (Московский университет, Горный институт) вступили на путь создания собственных учебных музеев как важного элемента учебно-воспитательного процесса практически одновременно с вузами Европы. При этом в их формировании — и в Европе, и в России — активно участвовали частные жертвователи. На протяжении столетий музей функционировал как важнейшее альтернативное средство формирования ценностных ориентиров молодежи, выполнял функцию легитимизации в сознании молодого поколения тех или иных культурно-идеологических доктрин, влияя при этом на социокультурную самоидентификацию молодежи в рамках определенной ментальной общности. Ориентация образовательно-воспитательного функционирования музеев на молодежную аудиторию обусловливает непрерывный поиск новых коммуникативных ресурсов для повышения рецептивной привлекательности и научно-просветительской эффективности музейной деятельности. Определение основных мотивов и векторов работы молодежного музея позволяет смоделировать создание инновационной научно-образовательной структуры, предполагающей реализацию наиболее значимых социокультурных задач современности. Выработанные ключевые теоретические установки позволили разработать и апробировать в формате музейного пространства современного университета оригинальную систему деятельности, позиционируемую как молодежный музей Московского университета. Реальные кластеры такой музейной системы формируются в разных локациях кампусов конкретных университетов, а также за их пределами, обладая при этом единой концепцией развития, системой дистанционных мероприятий и цифровым каталогом экспонатов. Именно при развитии университетского молодежного музея возможно наиболее эффективное вовлечение разных групп современной молодежи не просто в музей классического типа, а непосредственно в мобильно-сетевые научно-просветительские проекты музейного сообщества.

В статье рассматриваются основные этапы формирования надэтнических метаидентификаций «советский народ» и «российская гражданская нация» по материалам переписей населения СССР второй половины ХХ в. и России в постсоветский период. Основным посылом является положение о том, что перепись не только фиксирует социальную реальность, но и играет важную роль в ее формировании. В связи с этим рассматривается, как формировались/конструировались соответствующие политические концепты и как они соотносились с культурными идентичностями. Выражение «советский народ», появившееся уже в 1920–1930-е гг., вводится в официальный дискурс И.В. Сталиным 6 ноября 1944 г., а окончательное закрепление получает в Конституции СССР, принятой 7 октября 1977 г., в определении «советского народа» как «нового типа исторической общности людей». Речь шла о попытке формирования гражданской, политической идентичности, в рамках которой этнические идентичности не будут конфликтовать с государственной, а в идеале растворятся в идентичности «советского народа», «советского человека». Переписями 1959, 1970, 1979 и 1989 гг. закреплялись категоризация населения по этнокультурному принципу и стоявшие за ним идентичности — этническая и языковая (этнонации). Русская этническая идентичность составляла исключение. Политико-административное устройство фактически превращало русских в деэтнизированный субстрат, призванный лечь в основание «советского народа» («политонация»). Авторы приходят к выводу, что разрушение союзной идентичности одновременно с усилением этнических идентичностей было не следствием, а причиной крушения Советского Союза. В постсоветский период политический курс был взят на формирование российской гражданской нации. Для того чтобы снять противоречие между «этническим» и «гражданским», было предложено определение «многонародная российская нация» (В.А. Тишков). Данный подход получил свое выражение в переписях 2002, 2010 и 2021 гг., согласно которым основу российской идентичности должны составлять российское гражданство и русский язык.

В статье на примере четырех практически не попадавших в поле зрения искусствоведов статей Н.М. Тарабукина 1927–1928 гг. рассматривается сформулированная им концепция «жанр как проблема стиля». Трактуя стиль как продукт определенного художественного мировоззрения, теоретик искусства выбирает для анализа, построенного в основном на материале западноевропейского искусства от древности до Сезанна, четыре основных жанра живописи: пейзаж, портрет, натюрморт и бытовой жанр. И рассматривает их не в историко-описательном ракурсе, а как проблему стиля, следовательно, в методологическом смысле, как теоретическую концепцию. Тарабукина в первую очередь интересует не то, что изображают эти жанры живописи, а то, «как преображают, как понимают и как формально-стилистически воплощают эти изображения». Сторонник формального метода объективного анализа, Тарабукин противопоставляет «литературности» «чувство живописности». Давая характеристики стиля, он использует такие определения, как «живое» (nature vivante), выделяя портрет и пейзаж, и «мертвое» (nature morte), присущее натюрморту. Не затрагивая вопросы современного искусства, Тарабукин считает результатом нового мировоззрения натюрморт, рассматриваемый им в качестве стилистической формы («натюрмортный стиль»). Одним из критериев «действенной силы искусства» становится для него «внутренняя содержательность», противоположная «внешне запечатлеваемой форме». Схожие размышления, основанные на опыте изучения жанра как категории не только сюжетной, но и стилистической, мы находим в книге А.А. Федорова-Давыдова «Русское искусство промышленного капитализма» (1929). Усматривая истоки «нового стиля» живописи в пейзаже «неореалистов» 1890–1890-х гг., Федоров-Давыдов доводит свое исследование до объединения «Бубновый валет» и приходит к выводу, что процесс эволюции «нового стиля» основан на последовательной смене пейзажного подхода натюрмортным, что в конечном итоге приводит к «обессюжетиванию» живописи. Приведенные в статье цитаты позволяют читателю познакомиться с малоизвестными текстами Н.М. Тарабукина, его весьма изящно изложенными, зачастую кажущимися парадоксальными суждениями об искусстве.